Марина Цветаева: голос страсти

«Более страстного голоса в русской поэзии XX века не звучало», - говорил о Цветаевой Иосиф Бродский. Автор живой и яркой любовной лирики и одна из самых совершенных поэтов русского модернизма.

Девичий альбом

Марина Цветаева вошла в русскую литературу с очень «девичьими» стихами. В 18 лет она опубликовала за свой счёт дебютный сборник «Вечерний альбом». Уже своим названием он отсылает к традиции школьных альбомов, которая в свою очередь уводит ещё глубже – ко времени, когда альбомы были развлечением высшего света. Нередко в таких альбомах дилетантские стихи и рисунки соседствовали с автографами признанных поэтов и художников.

К началу XX века альбомы стали массовым явлением – их вела едва ли не каждая гимназистка. И Цветаева, которая получала образование в престижных частных гимназиях, черпала идеи из этой традиции. Позднее она сама признавалась: 

«книга возникла взамен любовного признания человеку, с которым иначе объясниться я не могла».

То есть первый сборник поэтессы выполнял ту же функцию, что зачастую выполняет альбом обычной гимназистки – он служил и утаиванию чувства, и его демонстрации в одно и то же время. Ведь альбом можно ненароком подсунуть объекту тайной страсти, вынудив его расписаться и тем самым обнажить своё подлинное отношение к хозяйке.

«Альбом» Цветаевой превращается в дневник, ведь она заполняет его исключительно собственными словами. В первую книгу вошли стихотворения, которые гимназистка Марина написала с 15 до 17 лет. Не все они выдержаны на одной высоте, но яркий и сильный стиль начинающей поэтессы был сразу замечен. На сборник в целом доброжелательно откликнулись и Валерий Брюсов, и Николай Гумилёв.

«Её надо читать подряд, как дневник, и тогда каждая строчка будет понятна и уместна. Она вся на грани последних дней детства и первой юности», 

– писал Максимилиан Волошин, защищая Цветаеву от упрёков в том, что без некоторых стихов книга заметно бы выиграла.

Чёлка

Творчество Цветаевой тесно связано с традицией романтизма, поэтому её стихи трудно отделить от личностного мифа, который с самого начала возрастал рядом с ними. Неудивительно, что внешние атрибуты образа поэтессы стали не менее узнаваемы, чем такие особенности её поэтики как, например, ритм.

Самая известная черта внешности Цветаевой, конечно же, её чёлка. Со временем она превратилась в индивидуальный знак, вполне сравнимый со знаменитым ахматовским профилем.

Свой индивидуальный стиль поэтесса находит уже в начале 1910-х годов – тогда и появляется её стрижка «в скобку». В это время и в России, и в Европе короткие волосы ещё не вошли в моду. Женская короткая стрижка – была явным знаком стремления к эмансипации, или даже революционного образа мыслей.

Цветаева не слишком интересовалась политикой, для неё короткая, почти мужская, стрижка стала своего рода романтическим жестом. Она освобождала от условностей и акцентировала внимание не на биологическом поле (что делает классическая женская причёска? - отличает женщину от мужчины), но на характере деятельности и принадлежности к миру культуры, куда вплоть до начала XX века женщин пускали лишь в качестве объекта и музы, но не творца.

По воспоминаниям современников Цветаева добилась желаемого - на фоне своего времени юная поэтесса выглядела странно и необычно.

«Вид ее с челкой и с папиросой в уголке тонкогубого рта, с кожаной сумочкой на ремешке через плечо, <…> даже в тогдашней уличной толпе не мог не дивить людей», – пишет Эмиль Миндлин в книге «Необыкновенные собеседники».

Винтаж и секонд-хенд

«Странно, какой бы модный фасон я ни выбрала, он всегда будет обращать внимание, как редкий и даже старинный», – заметила однажды Цветаева.

В некотором смысле поэтесса придумала винтаж за много десятилетий до того, как он появился. Судя по некоторым фотографиям, манера Цветаевой одеваться пришлась бы ко двору даже в американские 60-е. Кажется, Марина Ивановна вполне могла бы затеряться в толпе хиппи.

В одежде Цветаева, прежде прочего, ценила удобство, простоту и прочность. Она сторонилась слишком изящных моделей. Стандартный гардероб поэтессы состоял из широких, как у цыганок, юбок, свободных блуз, платьев-рубашек, которые она, как правило, туго перетягивала поясом.

«Моя формула одежды: то, что не красиво на ветру, есть уродливо», – писала поэтесса в своих воспоминаниях.

Некоторые современники Цветаевой утверждали, что она всегда пренебрежительно относилась к моде. Но дочь поэтессы, Ариадна Сергеевна Эфрон, писала, что Цветаева не отвергала моду, но «не имея материальной возможности ни создавать ее, ни следовать ей, брезгливо избегала нищих под нее подделок, и в годы эмиграции с достоинством носила одежду с чужого плеча».

Жена офицера

Цветаева вышла замуж за Сергея Эфрона в 1912 году. Спокойной их совместная жизнь была недолго. Вскоре началась Первая мировая война, куда Эфрон отправился добровольцем. А после взятия власти большевиками он влился в ряды Белой армии: воевал с красноармейцами под Москвой, участвовал в «Ледяном» походе и обороне Крыма.

Цветаева осталась в Москве одна. Положение её, жены белого офицера, было очень тяжёлым. Поэтесса с трудом пережила годы Гражданской войны. В 1920 году она похоронила свою младшую дочь – трёхлетнюю Ирину.

Тяжело болела старшая дочь Аля (Ариадна). На два с лишним года полностью прервалась связь с мужем. Цветаева не знала, жив ли ещё Эфрон, и не знала, как жить дальше самой.

«Если Бог сделает это чудо - оставит Вас в живых, я буду ходить за Вами, как собака», – писала она в письме к мужу, не зная на какой адрес его отправить.

Цветаеву держала необходимость заботиться о дочери, но отчаяние накатывало всё чаще. В 1921 году поэтесса, наконец, узнаёт, что Сергей Эфрон жив. Она воссоединяется с мужем в Праге, и начинаются годы их скитаний по Европе.

Мне дело – измена

Марина Цветаева (крайняя слева), Сергей Эфрон (сзади слева) и Константин Родзевич (справа). Прага 1923

«Я, когда не люблю – не я. Я так давно – не я», – писала Цветаева в одном из своих писем.

Она в самом деле часто влюблялась. Но далеко не всегда речь идёт о страстных романах. Чаще влюблённости Цветаевой носили платонический характер. Но ей было жизненно необходимо любить и по-настоящему увлекаться людьми – и мужчинами, и женщинами. Огромная часть цветаевской поэзии написана из этого чувства влюблённости, и многие её стихи посвящены реальным людям.

Среди многочисленных влюблённостей Марины Цветаевой известны как минимум два серьёзных романа, которые едва не разрушили её брак: роман с сокурсником мужа по Пражскому университету Константином Родзевичем, а также роман, о котором невозможно подробно рассказать из-за позорных и беззаконных цензурных ограничений, разграбляющих российскую культуру в данный момент времени. И в том, и в другом случае поэтесса не скрывала связи «на стороне» и открыто посвящала стихи своим возлюбленным.

И если одни из этих серьезных отношений сошли на нет сами собой, то роман с Родзевичем Цветаева прекратила неохотно и только после ультиматума, поставленного мужем – либо я, либо он. Поэтесса выбрала Эфрона, несмотря на измены она искренне считала, что Сергей – любовь всей её жизни.

Брак с Эфроном удалось сохранить лишь благодаря его снисходительному отношению к неверности Цветаевой. Он прощал Марину и списывал всё на её поэтический дар и страстность натуры.

«Я так сильно и прямолинейно и незыблемо любил ее, что боялся лишь ее смерти», – признавался Эфрон.

Изгнание

В 1922 году Цветаева получила разрешение на отъезд за границу и вместе с дочерью перебралась в Прагу, где после разгрома Белой армии оказался Сергей Эфрон. Через несколько лет семья переехала в Париж.

Как и для многих эмигрантов отъезд из России для Цветаевой и Эфрона обернулся настоящим изгнанием. В этом смысле поэтесса в полной мере разделила трагическую судьбу русской интеллигенции второй четверти XX века – высланной из страны или убитой большевиками.

Дело было не только в тоске по родине, но и в нищенском существовании, которое приходилось влачить в эмиграции.

«Никто не может вообразить бедности, в которой мы живём. Мой единственный доход – от того, что я пишу. Мой муж болен и не может работать. Моя дочь зарабатывает гроши, вышивая шляпки. У меня есть сын, ему восемь лет. Мы вчетвером живём на эти деньги. Другими словами, мы медленно умираем от голода», – пишет Цветаева в 1933 году.

Ни Цветаева, ни Эфрон так и не нашли себе места за пределами России. Со временем же Сергей кардинально переосмыслил своё мировоззрение. Он принял Советскую Россию и занял пробольшевистскую позицию, став одним из активистов общественной организации «Союз возвращения на родину», появившейся после обещания большевиков амнистировать участников Белого движения.

В 30-е годы Эфрон был завербован ОГПУ, за годы сотрудничества с советской разведкой он лично завербовал более двух десятков российских эмигрантов. В 1937 году Эфрона раскрыли, и он бежал в СССР. Цветаева последовала за ним, хотя, предчувствуя свою судьбу, не хотела возвращаться.

Жертва государства

Марина и её дочь Ариадна вернулись в Россию в 1939 году. Позади остались 17 лет эмиграции – трудные годы, которые принесли много боли и разочарования.

Советская страна встретила поэтессу приветливо. Как ценному сотруднику разведки её мужу предоставили ведомственную дачу в Подмосковье. Казалось бы, жизнь налаживается. Но не прошло и года, как чудом обретённое благополучие обернулось адом.

Сначала арестовали дочь Цветаевой Ариадну, а спустя два месяца забрали и Сергея Эфрона. В 1941 году началась Великая Отечественная война. Марина Ивановна вместе с сыном оказалась в Елабуге – в эвакуации. Незадолго до смерти поэтесса написала заявление в столовую Литфонда в Чистополе, прося принять её на работу посудомойкой. Однако спустя 5 дней, вернувшись в Елабугу, ушла из жизни.

Через полтора месяца Сергея Эфрона расстреляли на Бутовском полигоне. Спустя 3 года на войне погиб сын Цветаевой Георгий Сергеевич Эфрон. Дочь Ариадна больше 15 лет провела в лагерях и вернулась в Москву только после реабилитации – в 1955 году.

По одной из версий Цветаева ушла из жизни, так как её пытались завербовать органы. Пойти на подобную подлость он не могла.

«Знайте одно, что и там буду с преследуемыми, а не с преследователями, с жертвами, а не с палачами», – говорила Цветаева, уезжая в Советскую Россию.

Так и случилось. Поэтесса стала одной из жертв страшного и бессмысленного террора, захлестнувшего страну в конце 1930-х.